Рейтинг СМИ

Посетите рейтинг сайтов СМИ. В рейтинге учавствуют лучшие СМИ ресурсы.

Перейти на Рейтинг
Home » События

Галина Малкиель: людям нужно не бессмертие, а полноценная жизнь

Понедельник, 13 июня 2011

Прошло два месяца с тех пор, как в отделении реанимации больницы “Бикерниеки” умер изобретатель ремантадина Янис Полис, но до сих пор его друзья остаются под страшным впечатлением ожидания. В течение трех недель врачи боролись за жизнь ученого. Чего стоит этим людям каждый день из года в год наблюдать борьбу жизни и смерти — об этом наш разговор с заведующей того самого отделения интенсивной терапии Галиной Малкиель.

— Доктор, не сомневаюсь, что работа вредная. Не случайно, я читала, реаниматологи пьют больше других врачей, а женщины в этой специальности вообще редкость.

— Нет, больше всех пьют хирурги. Отчасти потому, что это мужская специальность. Хотя среди реаниматологов–анестезиологов раньше тоже было больше мужчин. Во всяком случае, в Сибири — там на все отделение было всего 3 женщины, а здесь в лучшем случае 50 на 50. Я ведь сибирячка, сюда переехала в 1991–м. Началась перестройка, оказалось, все родственники здесь, там только мы с мамой. Я окончила Новосибирский мединститут и с тех пор так и работаю по специальности.

В свое время я работала в очень большой больнице в Новосибирске, где у нас была неотложка, травматология, чистая хирургия, гнойная, но чтоб вот так потоком шел запущенный старческий возраст… Для этого даже создали большое гнойное отделение. Привозят лежачих больных со страшными пролежнями и из домов, и из пансионатов. У лежачего человека нарушено кровообращение, его положено крутить каждые 2 часа, но у нас это не делается. В Израиле крутят, в Германии, у нас в отделении каждые 2 часа не получается, но каждые 3–4 часа крутим обязательно. Представьте, делают это две сестрички–санитарочки, надрываются — нередко такие больные бывают людьми крупными. У меня в отделении уже два человека на инвалидности со спинами.

— Поневоле задумаешься, насколько гуманно изо всех сил продлевать жизнь такому больному.

— Мировая статистика показывает, что все наши научно–технические достижения жизнь человеческую особенно не продлевают. Они улучшают наблюдение за пациентом, усиливают контроль за работой организма, но процесс болезни как шел своим ходом, так и идет. Потому что у каждого из нас есть свои, индивидуальные генетические ресурсы, заложенные природой, и ее не обманешь.

— Вы в своей практике сталкивались со случаями чудесного исцеления?

— Нет. Мы здесь постоянно сталкиваемся с тем, что хоть и боремся за жизнь человека до последнего, но он принимает нашу помощь только в том случае, если это кому–то угодно Наверху. Бывает, трагедия приключилась с молодым и сильным, по всем его данным прогноз благоприятный, внутренние ресурсы есть, а он быстро сворачивается и уходит. А старики наоборот — скрипят и тянут.

— Аппаратура теперь может поддерживать видимость жизнь даже после смерти — есть в этом смысл?

— Мы, конечно, поддерживаем жизнь до тех пор, пока это в наших силах, хотя по большому счету это вопрос неоднозначный. Возьмем нравственную сторону. Поначалу родственникам кажется: пусть только выживет больной, любой ценой. А дальше они ходят и ходят, смотрят и смотрят, а он лежит и лежит и ни на что не реагирует. Это страшное ожидание изматывает людей. Или, допустим, инсульт. Умоляют спасти маму любой ценой. Мы–то всегда спасаем человека до конца, но… пока мама в больнице и чужие люди за ней ухаживают, родственники счастливы. А приходит время забирать ее домой — и вот там у большинства семей начинаются мучения. Потому что процесс ухода чрезвычайно трудоемкий, он требует времени и сил, дома постоянный запах болезни и старости, обстановка мрачная, мучаются все, они уже не получают позитива от любимого человека, и их начинают посещать мысли: хоть бы скорей Бог прибрал…

— То есть бессмертие не так уж нужно людям?

— Оно им категорически не нужно. Другое дело, продление полноценной жизни. Соответственно Ветхому завету, люди первоначально жили по 600–800 лет, потом Бог эту практику прекратил и век человеческий сократил. Но интересно, что у нас век — это 100 лет, у иудеев — 120 лет, и это не случайно. Научно доказано, что человеку положено природой жить 120 лет, и клетки крови, нашей основной ткани, проходят определенные циклы обновления в течение именно этого срока. На этом наш генный ресурс заканчивается, но 120 лет жить реально. Вот этим и надо заниматься — не бессмертием, а развивать науку о долголетии.

— Но это ж тоже нереально — доживать до 120 лет здоровыми.

— Такова программа человеческой жизни. Хотя многое зависит от индивидуальности, например совершенно определенно люди так называемой тонкой душевной организации, интеллектуалы, труднее выздоравливают, чем работники физического труда. Они не тратят силы на раздумья. Или — от рождения в нас имеются клеточки, которые поддерживают нашу жизнь, и одновременно с ними развиваются раковые клетки, с которыми организм постоянно борется. Соответственно биологической программе человек рождается, набирается сил, какое–то время развивается по прямой, потом с возрастом начинается угасание. По идее, любой человек должен угаснуть от опухолевого заболевания — это наше перерождение, старение. Это жизнь — борьба противоположностей в отдельно взятом организме, которая протекает с разным успехом в зависимости от индивидуальных данных.

— Вы слишком много знаете — не тяжело с этим жить?

— Если адекватно относиться к знаниям, то нормально. Постоянно находясь рядом с теми, кто на грани жизни и смерти, могу точно сказать: к смерти не привыкнешь. Другое дело, что наша работа мощно развивает философское отношение к жизни. Это трудно представить людям посторонним: бывает, лечим молодого человека, который не алкоголик, не деградант. Лечим изо дня в день, бывает месяцами, и все–таки спасти не получается — переживают все, а как иначе!

— Какой процент выживаемости?

— Пока у нас не было гнойной хирургии, где запущенные больные, смертность (в основном за счет ожоговых больных) была от 5 до 12 процентов. Сейчас она выросла до 17 процентов, хотя и эта цифра, грех сказать, не хуже западной.

— Почему вы выбрали именно эту специальность — наследственное?

— Нет, просто родилась в семье трудяг и благодаря родительскому воспитанию смотрела на мир сквозь розовые очки: главное, приносить пользу людям. Так это во мне и осталось. Больницы в Новосибирске огромные — полтора миллиона население города плюс регионы — такие масштабы, одна Франция! Когда ночью вызывали, бежишь одна по длинным безлюдным коридорам и наполняет тебя чувство потрясающей радости, что ты бежишь помогать кому–то. Так эта мотивация и сохранилась.

— Как показывает опыт, люди предчувствуют свою смерть?

— По–разному. Часто бывает так, что человек болеет–болеет, умирает–умирает, а потом его силы вдруг резко активизируются, приходит в сознание, кушать попросит — последний выброс биологически активных веществ. Поэтому мгновенному улучшению мы не радуемся — надо подождать до завтра…

— Молодежь приходит на смену?

— Я особенно такой молодежи не вижу, которая идет в реанимацию. Если и идут, то лишь для того, чтоб через пару лет уехать за границу. Мы же рабочий класс от медицины, не случайно именно реаниматологи–анестезиологи подняли вопрос о низкой зарплате врачей. Которая так и остается неадекватной потраченным усилиям. К тому же нелогично уравняли для всех профессий возраст выхода на пенсию. Ну не может специалист нашего профиля полноценно трудиться в 65 лет. Умереть на рабочем месте не проблема — это вопрос безопасности пациента. У нас ведь совершенно стрессовая работа. Американцы проводили исследование смертности по профессиям, мы вторые после летчиков–испытателей. У нас уход пациента в наркоз и выход из него самое опасное, как у летчиков взлет и посадка. От ежедневного экстрима у врачей идет постоянный выброс адреналина в кровь, что приводит к раннему атеросклерозу, изменениям в голове, с возрастом развиваются разные мании.

— Какими способами защищаетесь от чужих бед?

— Я не защищаюсь, сопереживаю. И мои коллеги так же. Может, это и есть лучший способ самозащиты? Врач в реанимации ведь изначально нацелен на помощь, с другой мотивацией здесь ничего толкового не сделать.

— Какие–то проявления души замечали? Вроде бы даже ее вес определили.

— Я не суеверна. Просто железобетонно убеждена в том, что где–то в глубине человека сидит что–то бессмертное, созданное по образу и подобию. Благодаря чему каждый из нас — частичка единого целого. Иной раз вещи происходят необъяснимые. Может, смешно об этом говорить, но сестрички рассказывают — застрянет человек между жизнью и смертью, мы продолжаем его лечить, но эффекта никакого, мучается душа в больном теле, а выйти не может. А вот поздно вечером открыли окно — все, душа улетела. Еще я нередко замечаю, человек перед уходом в иной мир начинает пальчиками что–то собирать вокруг себя, готовится…

— Столько народу проходит через ваше отделение — запоминаются пациенты? Чем запомнился Янис Полис?

— Конечно, пациенты запоминаются. К сожалению, запоминаются еще и агрессивные родственники некоторых. Заранее уверенные в том, что мы собрались исключительно для того, чтоб вредить больным, они априори приходят злобно настроенные, стараются напугать на всякий случай. Янис Полис… Как он был безумно запущен, как он был истощен — это на меня произвело неизгладимое впечатление, сестры говорили, что он ест все подряд. 85 процентов наших больных — это люди определенного социального слоя, любящие выпить и покурить в постели. Следующая категория — бедные старички и бабушки, у которых реакции и чувствительность заторможены в силу возраста, вот они и становятся жертвами несчастных случаев. Эти люди вызывают особенные ощущения, поверьте мне, здесь их холят и лелеют. Все–таки государство должно быть социально–ответственным, заботиться о слабых — мы в своей работе особенно хорошо видим их плачевное положение.




Источник: Весточка.LV