Рейтинг СМИ

Посетите рейтинг сайтов СМИ. В рейтинге учавствуют лучшие СМИ ресурсы.

Перейти на Рейтинг
Home » Культура

Якобштадтское чудо

Суббота, 4 января 2014

…Никогда еще не было такого жаркого лета в деревне Якова ГУДЫНСКОГО, как в 1645 году. Солнце сожгло все поля. Каждая травинка у пыльной дороги оказалась мертвой. А еще до этого в деревню пришли гессенцы. Именем курфюрста они требовали фураж, а потом уже просто выворачивали копьями сундуки, весело и пьяно рубили головы мужикам. Все, что было живого — овцы, куры, коровы, лежало или разрубленным, или спешно привязывалось кусками к седлам коней. На длинной веревке отдельно привязали тех, кто еще остался живым… Когда гессенцы ушли, наступила тишина, замер даже церковный колокол, потому что священника с рассеченным саблей лицом тоже увели связанным. И на всю деревню остались только Яков и старик–отшельник в рубахе с заплатой на заплате, который питался в лесу вересковым медом и который сироту Якова приютил.

Мимо плеча Якова летело копье: “Эй, парень, держи!” Яков перехватил его ровно посередине, в тот момент, когда еще не поздно повернуть острие в ответном ударе. Вместе с копьем он поймал одобрительный взгляд капитана КОЛЛИНЗА. Тот смотрел на Якова не как на сына, конечно же, но как на ценное приобретение, которое он сделал недавно на грязном постоялом дворе маленького саксонского городка.

— Ты, парень, будешь хорошим солдатом. И вообще, кроме меня кому ты еще нужен на этой земле? — смеялся капитан, выговаривая слова особенно отчетливо, потому что не был уверен, что парень хорошо понимает немецкий язык.

— У меня давно никого нет, — буркнул Яков, и его босые ноги как будто еще глубже утонули в осенней грязи. Три года он бродил по Саксонии, где все воевали против всех, и давно уже не верил никому.

И все–таки через месяц он держал в руках маленький мешочек с талерами. Они проступали острыми ребрами сквозь ткань. И он, прикрыв от наслаждения глаза, перебирал их руками, не веря в свое везение. Целый месяц он учился чистить мушкет, помогал землекопам устанавливать пушки и прислуживал ловкому канониру–испанцу. Он складывал патроны в сумку с такой арифметической точностью, что, разбуди его кто ночью, он бы, не отрываясь от сна, назвал число пуль и свинца. И вот после маленького смотра на лейпцигской площади курфюрст принял отряд капитана Коллинза на службу.

И теперь они воевали то со шведами против поляков, то с поляками против русских, то с гессенцами против Лотарингии. То просто, не получив вовремя талеры, искали маленькие лесные деревушки и грабили их с такой удивительной даже для самих себя жестокостью, что после них не оставалось никого в живых.

— Нам не надо свидетелей, — говорил капитан Коллинз, который кроме английского, немецкого и польского знал латынь и любил читать эллинскую литературу…

Когда–то старый отшельник учил Якова молиться. Они молились, собирая мед, вылавливая рыбу огромной сетью и собирая горькие осенние ягоды. И поэтому, наверное, им всегда хватало и ягод, и верескового меда. И рыбы — райского вкуса. Отшельник не учил его наряжаться. И сам он был одет так бедно и смешно, что когда приходил в деревенскую церковь, то смущенно прятался за орган. Но это было тогда, когда церковь была еще не сожжена и лицо священника не разрублено саблей. И когда сам Яков с мальчишками подсмеивался над отшельником. А теперь любой самый нарядный кафтан показался бы ему такой ерундой, которая бы не заслуживала не только слов, но даже мыслей.

В лесу их с отшельником нашли гессенцы. Они снова были на лошадях. И даже то малое, что нашлось в шалашике отшельника, было разбито копьями или похищено, а сам Яков, прижатый лицом к горячему крупу лошади, увезен в незнакомый большой город.

— Они были даже не гессенцы, они были силезцы, еретики, — объяснял он это теперь своему наставнику капитану Коллинзу.

— А что ты хочешь, это война, — небрежно прощал тот обидчиков Якова. — А что касается католических псалмов, которым тебя научил отшельник, так по мне лучший солдат — это чернокнижник, — хохотал капитан.

Поначалу Яков много молился. Он молился, когда шел в строю, когда колол пикой набитое соломой чучело. Но молитва научилась ускользать от него. Она уходила все дальше и дальше — вместе со смыслом всего, что происходило с ним и вокруг него. Он видел, как ядро падало прямо в середину ряда саксонской пехоты — и люди распались на куски, и оторванные руки продолжали шевелить пальцами, как будто рвались в бой. И при виде предсмертной агонии совершенно здоровые молодые солдаты вдруг кричали и бежали с поля боя.

А он должен был думать о талерах, которые каждые полгода вручал ему капитан Коллинз. Он заказывал себе камзол из красного сукна. И в хорошую кампанию, когда удавалось как–то особенно удачно поладить со шведами или поляками, обшивал свой камзол нарядными галунами и пришивал серебристые пуговицы. А когда деньги кончались, он срезал пуговицы и галуны и менял их у суконщика на самые дешевые кафтан и медные застежки. Он должен был быть экипирован перед очередным смотром, чтобы курфюрст или кто–то из представителей шведской короны нанял отряд саксонских ландскнехтов на службу. Это было глупо и бессмысленно — пуговицы и кафтаны, когда снова под ядрами отрывались руки, и сабли рассекали солдат от темечка до пояса, и никто, кроме маркитантов, не получал прибыли после самого страшного и кровавого сражения…

Вот уже три года полк капитана Коллинза, в который входил Яков, служил шведской короне на какой–то восточной реке — холодной, неприветливой, совсем непохожей на Эльбу Двине. Они воевали сразу против литовцев и московитов и сейчас стояли у дороги, ожидая в засаде русский отряд и прислушиваясь, как недалеко в крепости Крейцбург схизматики бьют в колокола.

Меньше всего русские ожидали встретить на этой дороге саксонцев. Летнее солнце спускалось, и вот–вот в крепости должны были убрать подъемный мост, а ключ от него торжественно вручить воеводе Афанасию ОРДИН–НАЩЕКИНУ в знак того, что решетка на воротах опущена и город Крейцбург может погружаться в безопасную ночь. Русские спешили успеть проехать по не поднятому еще мосту и поэтому потеряли всякую осторожность. Двумя колонами саксонцы легко взяли их в кольцо. Только скрежет металла — и даже почти никаких криков. Так что с крепости не успели увидеть разгоревшееся сражение и не успели развернуть пушки, а их у русских было шесть, и все они легко вращались на металлических основаниях.

Окрыленный победой саксонский отряд летел к реке, где на плотах их ждали шведы, чтоб переправить на свой безопасный берег. Но в русской крепости уже тревожно бил колокол, и оттуда летела кавалерия, и от берега отвязывали лодки, чтобы ударить по саксонцам. Боя не было. Как только русские достигли границ Курляндского герцогства, шведы с удвоенной силой погнали их назад, на правый берег Двины. В какой–то момент пороховой дым окутал плот, где плыл Яков, и, как бы отгоняя сжигающее его нетерпение, он заставил себя опустить копье, уже занесенное для броска в сторону русских солдат, и внимательно всмотреться в то, что происходило на плоту рядом с ним. Среди спадающего дыма он увидел лицо капитана Коллинза, вернее то, что осталось от его лица. Он терял единственного человека, который как–то заботился о нем. Во всяком случае, честно давал ему талеры, а может быть, в какие–то моменты даже был его другом.

Страшная жажда мести разрывала голову Якова. И он готов был плыть к самой крепости, презирая пушки схизматиков, которые были направлены на реку. Он хотел увидеть кровь московита, который вот так — одним выстрелом мушкета — порвал единственную ниточку, связывающую его с миром. Но бой был закончен. Как многие бои на этой пограничной реке, разделившей русских с поляками и шведов. И дарующей им невольное перемирие.

Яков возвращался на свой берег, и у его ног лежал мертвый капитан, и какая–то иноземная книжка беззащитно торчала из его солдатского рюкзака.

Совсем стемнело. Вода мягко стелилась под просмоленные бревна плота, и вдруг Яков заметил, как совсем рядом с ним в каких–то ярдах плывет маленькая прямоугольная доска. Он ловко вонзил в нее копье и подвинул к плоту. На берегу их ждал костер. И, подойдя со своей деревянной речной добычей к огню, он вдруг с ужасом увидел, что руки его темны, и понял, что это кровь. Крови было много, и страх сжал его сердце, потому что ранение, которое он получил, должно было быть почти смертельным. Ноги его ослабли до самых колен, и он рухнул на землю. Теперь, лежа в траве, он испуганно ощупывал свои руки, грудь, спину, искал то место, в которое злой русский схизматик попал копьем. Но раны не было. Тогда он взял в руки деревянную доску — ту, что выловил в реке, и поднес ее к костру. Строгое лицо. Глаза Девы Марии строго смотрели на него. И он понял, что это русская икона, и еще он с ужасом понял, что кровь идет… из раны, которую он ей причинил своим копьем.

— О, Боже, лучше бы я умер на плоту! Лучше бы меня пронзило вражеским копьем, — шептал он, обращаясь к Богородице и как будто выпрашивая не строгого суда себе, а милосердия.

Шведский лагерь, празднующий победу под хоругвями с вензелем курфюрста и с огромными кострами, разом потерял для Якова всякий смысл. Как будто и не было этого лагеря на земле. Да и его самого уже здесь не было. Прижимая к груди икону, он шел в темноте по полю в сторону русской слободы Гольмгоф, как будто знал, что там живут православные, и как будто ему была известна туда дорога так хорошо, что он мог пройти ее в темноте…

До раннего утра он сидел, прижимая к груди икону, у закрытых на все возможные засовы деревянных ворот. И не смел потревожить город. Когда ворота открылись, он, не говоря ни слова, сбросив с головы медный шлем, на вытянутых руках понес икону к маленькой православной церкви. Изумленные и притихшие люди встречали его на площади. Изумленные — потому что необычен был вид этого долговязого саксонца, который был весь в крови и держал в руках икону Богородицы. И притихшие — потому что Гольмгофская слобода никогда не забывала, что стоит на чужой земле, и в воле хозяина этой земли — курляндского герцога или же шведского короля, как происходило в эти времена, — убрать их колонию. Просто стереть ее указом и с карты, и с крутого берега реки.

Слобода жила тихо, оказывая лоцманские услуги проходящим торговым судам, ловко плела рыболовные сети и корзины и ловко проскальзывала между всех военных перипетий. Не присоединяясь открыто ни к полякам, ни к шведам, ни даже к войскам Алексея Михайловича, который совсем недавно громко осаждал Ригу. Только в вере слобода не уступала ни на йоту. И поэтому в крошечном городке с земляным валом, построенным испанским архитектором, избами с клетями и баней, которые стоили каждая не больше трех рублей, были построены целых два храма. Старый, деревянный, — Николая Чудотворца и новый — Георгия Победоносца.

Чужая земля, чужие обычаи и вера, чужие языки подступали к деревянным стенам слободы со всех сторон. И у странного долговязого саксонца осторожно спросили по–немецки:

— Являетесь ли вы гражданином Германии?

— Да, — ответил он на польском, потому что думал, что русским так понимать его будет легче, раз они уже несколько лет являются союзниками польской короны.

Церковные колокола громко отбили зарю, и на пороге храма появились монахи. Каждый год из Крыпецкого монастыря они приезжали сюда, чтобы служить до самых холодов, пока лед не покроет Двину, и они пешком, чтобы не было накладно местным жителям, могли вернуться на Псковскую землю.

Несколько дней Яков сидел у дверей храма, не осмеливаясь зайти туда, где теперь стояла икона. И не находил в себе сил уйти от нее. Какое–то счастье проступало на его усталом лице, и теперь не было для него ближе людей, чем эти монахи–схизматики.

— Куда же ты теперь пойдешь от нас, Яков? — через месяц спросил его один из старых монахов.

— Останусь с братией, — ответил саксонец так, как будто он всю жизнь говорил на русском. — Я не смогу больше воевать, я копье в руки не возьму… Я теперь не то что убить, я обидеть не могу человека. Мне Богородица этого не позволит…

Шел Успенский пост. И с какой–то радостью Яков узнал, что ходить в церковь в эти дни в слободе надо каждый день. Что в субботу, в воскресение, вторник и четверг можно есть капусту, грузди и ягоды. А по понедельникам, средам и пятницам нельзя есть ничего. Это было так похоже на то, чему учил его отшельник, когда они жили в саксонском лесу… И он с радостью уже нашивал заплаты на старенькую черную рясу, которую дали ему новые братья. Потому что готовился к постригу, а новой монашеской одежды из Псковской земли не поступало.

Все снова было ясно ему в этом мире, который складывался из радостных мыслей и счастливых открытий. И только совестливо била мысль: зачем мне столько счастья одному? И как в счастливом сне он видел, что теперь происходило вокруг иконы. Сколько людей тянулось к ней. И сколько чудесных исцелений она давала всем, кто приходил и приезжал к ней.

Саксонский солдат Яков ГУДЫНСКИЙ был счастлив и не хотел ничего другого, только провести рядом с чудотворной иконой всю жизнь. Так и сложилось…

Послесловие

Город, который сегодня находится на месте старой русской слободы Гольмгоф, называется Екабпилс. А на месте русской крепости, которой командовал воевода Ордин–Нащекин, теперь стоит Крустпилс.

В Екабпилсский Свято–Духов монастырь мы приезжаем обычно поздно. В зимние дни темнеет рано, и из сумерек навстречу машине монастырь предстает древним, со старинной выложенной булыжником оградой и едва различимыми контурами церквей, он как будто выступает прямо из XVII века. А может быть, таким его просто дорисовывает воображение?

Десяток шагов по старинной брусчатке — и мы оказываемся у ступеней к храму, где в глубине звучит хор, и тепло горят свечи у иконы Якобштадтской Божией Матери. Под стеклом — тонкая золотая цепочка, и на ней висят золотые кольца, крестики, серьги. Каждая — подарена в благодарность за исцеление. Значит, за каждым подаренным в благодарность украшением — чья–то исправленная судьба, чья–то спасенная жизнь. Кровь, которая выступила 400 лет назад из–под копья саксонского солдата, пронзившего икону Якобштадтской Божией Матери, была только первым из этих чудес… 

исторический факт

Сохранилось древнее предание, записанное в 1840–х годах священником Николаем ВАСИЛЬЕВЫМ, о том, как во время русско–польско–шведской войны саксонец по имени Яков ГУДЫНСКИЙ, заметив плывущую вниз по Двине дощечку, вонзил в нее свое копье, из иконы потекла кровь — и саксонский солдат, пораженный чудом, отнес ее в ближайший православный храм, сам перешел в православие и остался навсегда жить при обители…

Источник: Весточка.LV